идушенный стон. Тишина.
   Некая мелодия закрутилась у меня в мозгу, и я почувствовал, как мой
  рот растягивает ухмылка. Давным-давно я видел один боевик, там убийца
  всегда, выходя на мокрое дело, напевал свою любимую песню. Я просвистел
  ее сквозь зубы. Она прозвучала в пустом, онемевшем доме с необычайной
  ясностью. Снова и снова насвистывал я все те же несколько нот, - только
  рефрен. На руках и на коленях я заполз опять в спальню, упер
  револьверное дуло в висок высокого блондина, немного подался назад и
  выстрелил. Высокий не шевельнулся при этом. Чернявый ворочался,
  содрогался, сучил ногами и колотил кулаками по полу. Что за видения, что
  за сны раздробила через минуту, разнесла на куски моя пуля?
   Я включил свет. Вниз, на них, я не смотрел. С величайшей
  осторожностью я натянул носок на больную ногу и вставил ее в ботинок,
  кусая губы от боли. Потом зашнуровал обувь, крепко зашнуровал. Стало
  теперь легче, но ступеньки лестницы пришлось одолевать по одной,
  выставляя вперед здоровую ногу, а потом уж присоединяя к ней другую. Но,
  кажется, я и притерпелся, и приспособился.
   Третий труп лежал в коридоре под лампой, тоже лицом вниз, руки под
  туловищем, ноги перекрещены для удобства. Я ему проделал маленькую
  аккуратную дырку в затылке, прямо посередине. Зачем-то я взглянул наверх
  - и там, на лестнице, видел, правда, очень недолго, голую женщину,
  надевавшую