до искать врача.
   - А, ладно. Потерплю. Поехали дальше, лейтенант.
   Но еще через час, недалеко от Бирмингема, он начал бредить
  по-испански и пытался на полном ходу открыть дверцу. Кажется, он уже не
  осознавал, что с ним, но продолжал что-то бормотать про себя.
   В первом же мотеле за Бирмингемом я оплатил комнату и с превеликим
  трудом затащил туда моего товарища. Домик оказался с краю, на отшибе, и
  я вдруг подумал - как легко было бы сейчас взять да испариться. Со всеми
  деньгами. Дурацкая, ненужная, ни куда не годная мысль.
   Я захватил некоторое количество денег и поехал в Бирмингем, где
  отыскал на одной скромной улочке врача - не из самых дорогих. Мне и
  нужен был такой, чтобы пять тысяч долларов сотенными купюрами казались
  ему целым состоянием. Ну, не состоянием, так достаточно крупной суммой
  для того, чтоб ему не захотелось сообщать куда-то о человеке,
  схлопотавшем огнестрельные раны в ногу и плечо. Я привез его с собой, он
  обработал раны, сделал уколы, оставил необходимые лекарства, после чего
  я отвез его обратно. Он предупредил, что в ближайшие два дня Винс не
  сможет ехать дальше. На рассвете я проснулся. Винс был слаб, но в
  сознании.
   Глаза его глубоко запали. Я рассказал ему, как было с врачом. Винс
  считал, что если мне удастся перетащить его в машину, то дорогу он
  выдержит. Я вынес четыре шерстяных одеяла и устроил для него более или
  менее сносное