олне фамильярная улыбка была у него на лице.
   - Винс! - воскликнул я. - Бог ты мой, дружище, давай заходи!
   Он вошел, поставил на пол свой чемодан, и мы, не ограничившись
  крепчайшим рукопожатием, долго хлопали друг друга по плечам и по спине.
  Все так же дружески ухмыляясь, он сказал:
   - Привет, лейтенант!
   Мы виделись в последний раз в Калькутте в августе 1945-го, тринадцать
  долгих лет прошло с тех пор. Помню, я улетал домой и в иллюминатор
  самолета все глядел на Винса: он стоял возле облезлого "джипа", слева и
  справа рядом с ним улыбались две русские девахи, с которыми мы провели
  две последние недели. Винс пил из бутылки, прямо из горлышка, и
  оторвался, чтобы помахать мне. И я, конечно же, махал ему не переставая
  и все думал, вытягивая тонкую шею, может ли он разглядеть меня сквозь
  мутное стекло, меня или хотя бы мою машущую руку.
   Я сразу же увидел, что с ним прошедшие годы обошлись получше, чем со
  мной. Сильный, ровный загар покрывал лицо и шею, ладонь была сухой и
  сильной. Кошачья, упругая вкрадчивость движений и безоглядная удаль
  как-то сочетались в нем. Подбородок очерчен все так же резко, а вот
  глаза показались неожиданно плоскими и как будто косили. Странно. Покрой
  костюма, непривычная стрижка и еще большой красный камень в перстне,
  надетом на мизинец, придавали ему оттенок экзотичности.
   - Приготовлю что-нибудь выпить, - сказал я. - И учти, ты остановишься
  у