е штучки расположены в обычных местах. Не было никаких утех. Я спасал твою жизнь. Ноги у тебя подламывались, мычала нечленораздельно и вообще... никакой романтики.
   Съежившись, она побледнела, зажмурилась. Жалкая, дешевая победа. Я вернул ей очки, но аппетит к ней не возвратился. Она скованно шагала рядом, словно удерживая между коленями монету. Гомер Харди не покинул нас в коридоре суда, а завел в комнатушку. Если что-то потребуется, можно постучать, предупредил он, запирая дверь снаружи.
   Разговор не клеился - нам нечего было сказать друг другу. Время тянулось медленно. В коридоре было шумно, слышались чьи-то голоса.
   Я наконец нарушил тишину:
   - С твоим братом будет немало всяких хлопот.
   - Я как раз думала об этом. Наши родители хотели, чтоб их кремировали. Джон тоже говорил о кремации. Членов нашего семейства хоронят в Уэстоне, в штате Нью-Хемпшир. Думаю, достаточно скромного отпевания в университетской часовне. У меня есть знакомые в Ливингстоне - нужно только затребовать тело и сказать, чего я хочу. Но вот как переправить прах в Уэстон, не знаю. И еще страховка.
   - Могу я чем-нибудь помочь?
   - Спасибо, не нужно.
   - Как себя чувствуешь?
   - Очень устала. И совершенно опустошена.
   Комнатенка без окон освещалась тусклыми лампочками. Металлические стулья с зелеными сиденьями, старые разорванные журналы, сладковатый запах мятного дезодоранта, заглушающий другие конторские ароматы. Она сидела, укрывшись за темными стеклами очков, тесно сжав колени, чинно сложив руки на сумочке.
   Мои часы показывали пять минут шестого, когда пришел Харди и увел ее к Бакльберри. Через полчаса пришли за мной. Я удивился, застав его в одиночестве. Стенограммы допросов были приготовлены. Прочитав, я подписал все три экземпляра, как требовалось.
   Он долго раскуривал трубку, попыхивая, пока не разогрелась как следует.
   - Все жаждут крови, - произнес он наконец.