м ни при чем. Ей это совсем ни к чему...
   - Не стоит так волноваться, мистер Морроу. Она ведь профессионалка. И прекрасно знает, что делает или, скажем, чего может ожидать... Увы, риск - это только часть, подчеркиваю, всего лишь только часть ее каждодневной работы. Не самой легкой, не самой приятной, но...
   На большее у Тида уже попросту не хватило сил. Он еще смутно ощущал, как гаснет свет, как мягко шлепают чьи-то удаляющиеся шаги, как тихо закрывается дверь, как... Впрочем, все это было теперь совсем не важно. Куда важнее было отсутствие боли! Может, она еще и была, но теперь уже где-то рядом, около, не при каждом вздохе, близко, совсем близко, но... но уже не в нем самом.
   Да, вот они все сидят у его смертного одра. Рядом друг с другом, соприкасаясь коленями, плечами, мужчины и женщины, взрослые и дети. Сидят в полной темноте, и только бледный свет далекой голубой луны освещает хоть что-то, позволяет ему видеть их лица, их совершенно мертвые, остекленевшие глаза... "Кто это, кто? - занудливым речитативом повторяют они. - А ведь когда-то он был просто ребенком. Причем иногда, как нам казалось, даже очень хорошим ребенком".
   Голос отца: "Это мой сын. Был моим сыном".
   Голос давным-давно умершей сестры: "Брат! Это мой брат. Мой родной брат".
   Голос прекрасной, великолепной Ронни: "Это мой любовник. Тот самый отец того самого незаконнорожденного сына, который так и не появился на свет всего-то из-за двухсот долларов и десяти чудовищных минут. Да, тогда такое, увы, было возможно..."
   А затем чудовищно ледяной голос Фелисии: "Это тот, кто меня убил. Поэтому из всех вас стоит, скорее всего, ближе всех ко мне".
   Невнятное бормотание его темноволосой дочери: "Это мой папа, мой папа!"
   Восклицание Пауэла: "Это мой сын, мой сын, которого я мог бы и хотел бы иметь!"
   Потом приглушенный шепот Барбары: "Он мой позор. Вечный позор и вечный стыд!"
   И снова назад, туда, в многократно усиленные эхом