ны самой ее сути, о ее вдруг ставших как ледяные сосульки руках, которые с невероятной силой притянули его губы к ее губам...
   В это время в кабинет неслышно вошла Марсия, прислонилась крепким и выразительным бедром к краешку стола, - согнутые плечи, руки, отчаянно прижатые к груди... Тид, не раздумывая, немедленно взял ее ладонь в свои руки, крепко сжал, понимающе улыбнулся. Но улыбкой не радостной, а именно понимающей.
   - Да, вот как бывает: думаешь, твой мир настолько безопасное место, что, казалось бы, живи себе и живи, но потом вдруг случается такое... - тихо прошептала она.
   - Я знаю, Марсия, знаю. Мы слишком многое воспринимаем как само собой разумеющееся. Не подлежащее ни сомнению, ни рассуждению. Знаешь, Марсия, там, где мы были с твоим отцом, в Германии, мне рассказывали, как все это было в тридцатых. Громкий стук в дверь в середине ночи. Стук в дверь рукояткой пистолета... И некому пожаловаться. Вообще некому! Во всей твоей любимой, единственной, сраной стране! Любой суд - городской, сельский, деревенский, федеральный, не важно - с превеликим удовольствием отштампует готовое решение, подготовленное профессионалами из, так сказать, определенных кругов. Тогда мне часто приходил в голову один очень простой вопрос: как можно жить в этом мире? Не лучше ли послать его... Но куда? И главное, как?! Но ответа при этом, увы, так и не нашел. Наверное, сейчас у твоего отца тот же самый случай.
   Марсия тоже изо всех сил стиснула его руку.
   - Мне кажется, я уступала бы до самого конца, Тид. Согласилась бы на любой компромисс. Хотя бы из-за простого чувства страха. Пока во мне ничего не осталось бы вообще. Ну а потом все было бы совершенно бессмысленно.
   - Да, совсем недавно мне уже приходилось слышать это слово - "компромисс". Марси, не думаю, что ты на самом деле готова пойти на это. Ты слишком сильна и будешь бороться. До самого конца. Может быть, сделаешь вид, что готова, но все равно будешь стоять на своем.