.
   Латур стал вспоминать подробности вечера, проведенного с Ольгой.
  Может быть, во многом он был сам виноват. Никакая женщина не могла любить
  мужчину физически, если у нее не было никакого к нему чувства. Но тут было
  больше, чем страсть, это было пламя, взращенное в желании нравиться ему.
  Латур почувствовал, что краснеет. Он даже не нашел для нее ни одного
  ласкового слова, не пытался даже объяснить ей, как он любит ее. Всегда это
  проклятая гордость! Он настолько привык считаться только со своими
  собственными переживаниями, что даже не поинтересовался, что она
  чувствует. Те русские слова, может, и не были ругательствами, может, это
  были слова нежности. Когда она посмотрела на него, она, вероятно, ожидала,
  что он скажет, что по-прежнему, любит ее, что между ними было больше, чем
  простое желание. Быть может, это он, а не Ольга, проложил между ними
  барьер, который разделял их. Он снова вспомнил ту ночь, когда был вынужден
  повторить то, что сказал Джон Шварт, что то богатство, на которое он
  рассчитывал, полетело прахом. Ольга не закричала, не стала укладывать
  чемодана, не стала угрожать, что покинет его. Она только проговорила:
   - Как это ужасно для тебя!
   И она бросилась к нему в объятия, чтобы утешить его!
   Латур встал, покинул церковные ступеньки и сел за руль своей машины.
   Он медленно рулил по улице Лафит до ее пересечения с основной
  магистралью,