на надежду... Натан
  поймал себя на том, что с горя совсем запутался в своих мыслях.
  
  Нью-Йорк был его городом, и в обычную ночь комиссар любовался бы
  набережной, а может, вывел бы свой катер на ночную прогулку в море и
  смотрел бы не отрывая глаз на драгоценное ожерелье городских огней, всегда
  дразняще подмаргивающих тебе... всегда так соблазнительно подмаргивающих
  тебе, и ночным волнам, и луне на высоком небе... Для большинства людей
  Нью-Йорк был одним большим дурдомом, взгромоздившимся на плечи Атланту[41],
  являвшему собой ушлого торгаша. Для Джеймса Натана Нью-Йорк был грациозной
  леди, раскинувшейся на бережку так же безмятежно, как бесстрастная богиня,
  какую можно увидеть в вавилонском храме, всемогущая и вездесущая и -
  невидимая... не подвластная человеческому взору и за пределами людского
  понимания. До тех пор, пока ты не навлечешь на себя ее гнев.
  
  Тогда она может быть столь же грозной, опасной и беспощадной, как океан,
  столь же коварной, как горный ледник, грубой и сухой, теплой и приветливой
  - в зависимости от ее прихотливого настроения.
  
  Джеймс Натан ощущал пульс чувственного живого существа, каким был для него
  город Нью-Йорк, и даже со всеми его пороками он ассоциировался в
  представлении