ывшие собратья.
  Остальные были вполне терпимы, даже миряне-католики, даже служители других
  религий... Но только не католические пастыри. Когда Эйнсли был в мрачном
  расположении духа, то приписывал это зависти - четвертому из смертных
  грехов.
   Уже десять лет прошло с тех пор, как Эйнсли сложил с себя сан, и теперь
  он с полным правом мог сказать Аксбриджу:
   - Послушайте, святой отец, как офицера полиции меня интересуют только те
  признания Зверя, которые имеют отношение к совершенным им преступлениям.
  Если именно в этом он захочет исповедаться мне перед смертью, я готов его
  выслушать, хотя у меня неизбежно возникнут к нему вопросы.
   - То есть вы устроите ему допрос? - взвился Аксбридж. - Неужели даже
  сейчас в этом есть необходимость? Эйнсли тоже не мог больше сдерживаться:
   - Именно допрос! Если вы смотрите телевизор, то знаете, как это
  происходит. Мы сидим в маленьких комнатках без окон и задаем подозреваемым
  вопрос за вопросом.
   - Дойл уже вне подозрений.
   - Он по-прежнему подозревается в совершении других преступлений. Интересы
  общества требуют, чтобы мы выяснили все обстоятельства дела.
   - Общественные интересы или личные амбиции, сержант? - съязвил Аксбридж.
   - Что касается моих амбиций, то они были полностью удовлетворены, когда
  Зверя признали виновным и приговорили к смерти. Лишь профессиональный долг
  велит мне установить, по возможности, все факты.
   - А меня больше беспокоит душа этого