ески относился ко многим умозаключениям сына
  в его комментариях - умозаключениям, считавшимся ныне нормальными и даже
  прогрессивными.
   Кроуфорд, со своей стороны, нетерпимо относился к образу мыслей отца,
  которые считал устарелыми, его нежеланию учитывать расширение познаний во
  всех областях - особенно в области науки и философии - за четыре с лишним
  десятилетия, прошедших со времени второй мировой войны. К этому
  примешивалось и еще одно обстоятельство - самовлюбленность Кроуфорда (хотя
  сам он никогда в жизни не употребил бы этого слова): он считал, что достиг
  вершины профессионализма и его суждения о мировых проблемах и условиях
  человеческого существования вернее, чем у всех остальных.
   Хотя день еще только начинался, уже было ясно, что пропасть между
  Кроуфордом и его отцом отнюдь не сократилась.
   Как уже не раз говорил Энгус - и повторил сейчас, - он всю жизнь любил
  приезжать рано утром. Поэтому он накануне прилетел из Флориды в аэропорт
  Ла-Гуардиа, переночевал у приятеля по "Американскому легиону", который жил
  недалеко от аэропорта, затем на рассвете прибыл в Ларчмонт на автобусе, а
  потом взял такси.
   Слушая уже знакомые объяснения отца, Кроуфорд воздел глаза к потолку,
  тогда как Джессика, улыбаясь и кивая, словно ни разу не слышала всего этого
  раньше, приготовила Энгусу его любимую яичницу с беконом, а для себя и своих
  двоих мужчин подала более здоровую пищу.
   - Что касается моего сердца и яиц,