и
  отцу.
   - Извини, пап. Я не подумал, что могу вскрыть старые раны.
   А отец, словно не слыша его, продолжал:
   - Парни-то ведь были хорошие. Столько хороших парней погибло! Столько
  моих друзей! Кроуфорд покачал головой:
   - Давай прекратим. Я ведь уже извинился.
   - Дед, - сказал Никки. Он внимательно слушал разговор. - А когда ты был
  на войне, ты очень боялся?
   - Господи, Никки! Боялся? Да я был в ужасе. Когда вокруг рвались снаряды
  зениток и в воздухе полно было острых, как бритва, кусков стали, которые
  могли всего тебя изрезать.., когда строем летели немецкие бомбардировщики,
  паля из пулеметов и пушек, и казалось, что целятся именно в тебя.., когда ты
  видел, как рядом с тобой другой "Б-17" камнем падает вниз, иной раз в огне,
  а иной раз крутясь в штопоре, и ты понимал, что команда не сможет выбраться
  оттуда и спуститься на парашюте.., и все это происходило на высоте в
  двадцать семь тысяч футов, и воздух был такой холодный и разреженный, что,
  если вспотеешь от страха, пот замерзнет, и даже с кислородной маской трудно
  было дышать... Так что сердце падало в пятки, а иногда казалось, и все кишки
  тоже.
   Энгус помолчал. В комнате царила тишина - все это было совсем непохоже на
  его обычные воспоминания. Затем он заговорил, обращаясь уже только к Никки,
  глотавшему каждое его слово, и между стариком и мальчиком как бы протянулся
  мостик взаимопонимания.
   - Я сейчас скажу тебе, Никки, то, чего до сих пор не говорил ни одной
  живой