адало над обоими.
   Они ужинали в "Каравелле", где жил Партридж. После ужина в саду отеля,
  мирном оазисе среди раздираемого противоречиями Сайгона, Партридж обнял
  Джессику, и она прильнула к нему. Поцелуй был жарким, требовательным, и
  Партридж почувствовал сквозь тонкое платье Джессики, что она вся горит. Годы
  спустя он будет вспоминать этот момент как одну из тех редких, волшебных
  минут, когда все проблемы и заботы - Вьетнам, мерзость войны, неуверенность
  в будущем, - казалось, отошли на задний план, и было лишь настоящее и они
  сами. Он спросил ее тихо:
   - Пойдем ко мне?
   Джессика кивнула в знак согласия.
   Наверху, у себя в номере, освещенном лишь светом с улицы, он, не выпуская
  Джессику из объятий, раздел ее, и она помогала ему.
   Он овладел ею, и у нее вырвалось:
   - Ох, как же я тебя люблю!
   Потом Партридж так и не мог припомнить, сказал ли, что тоже любит ее. Но
  он знал, что любил ее в ту минуту и всегда будет любить.
   Растрогало Партриджа и то, что Джессика оказалась девственницей. И потом,
  продолжая любить друг друга, они находили такую же радость в физическом
  общении, как и во всем, что связывало их.
   В другое время и в другом месте они быстро поженились бы. Джессике
  хотелось выйти замуж; ей хотелось иметь детей. Но Партридж - по причинам, о
  которых он потом сожалел, - воздерживался делать ей предложение. У него уже
  был неудачный брак в Канаде, и он знал, что браки телекорреспондентов часто
  кончаются крахом.