л
  ближайший родственник мужского пола в присутствии десяти мужчин-иудеев. Губы
  его беззвучно зашевелились, и он, запинаясь, пробормотал древние арамейские
  слова:
   "Йисгадал вейискадаш ш'мэй раббо би'олмо диивро чируси ве'-ямлич
  малчуси..." И замолк, забыв окончание молитвы. Нет, молиться - это не для
  него.
   В его жизни бывали минуты, как сейчас, когда Ним инстинктивно, испытывал
  идущий из глубины души порыв к религии, к тому, чтобы найти свое место в
  культурном наследии своего народа. Однако путь к религии или по крайней мере
  к ее исповедованию был для него наглухо закрыт. А закрыл его еще до рождения
  Нима отец, Исаак Голдман, который приехал в Америку из Восточной Европы без
  гроша в кармане, но зато убежденным социалистом. Исаак был сыном раввина и
  считал, что социализм и иудаизм несовместимы. В итоге он отверг религию
  своих праотцов, чем поверг собственных родителей в безутешное горе. Даже
  теперь старый Исаак в свои восемьдесят два года по-прежнему высмеивал
  основные догмы иудейской веры, которые, по его словам, представляли собой
  "банальный треп между Богом и Авраамом и дурацкую сказку об избранном
  народе".
   Ним был воспитан в духе воззрений своего отца. Праздник еврейской Пасхи и
  святые дни Рош Хашана и Емкипур не отмечались в семье Голдман. Бунт Исаака
  привел к тому, что и дети Нима, Леа и Бенджи, также воспитывались вне
  иудейских традиций и обрядов. Ни у кого и мысли не возникало сделать