ведущие к нему
  внушительные груды пингвиньего помета. Решив не рисковать, мы, во избежание
  всяких случайностей, начали вновь рвать бумагу: ведь на следы рассчитывать
  не приходилось, чистота была прямо идеальная -- никакой пыли. Войдя в
  галерею, мы привычно осветили фонариком стены и застыли в изумлении: как
  снизился уровень резьбы! Нам уже было известно, что во времена строительства
  туннелей искусство у Старцев находилось в глубоком упадке, и сами недавно
  воочию в этом убедились. Но теперь, на подступах к загадочной бездне, мы
  увидели перемены настолько разительные, что не могли найти им никаких
  объяснений. И форма, и содержание немыслимо деградировали, говорить о
  каком-либо мастерстве исполнения просто не приходилось.
   В новой манере появилось нечто грубое, залихватское -- никакой
  тонкости. Резьба в орнаментальных завитках была слишком глубокой, и
   Денфорту пришла мысль, что, возможно, здесь происходило как бы
  обновление рисунка, своего рода палимпсест -- после того, как обветшала и
  стерлась старая резьба. Новый рисунок был исключительно декоративный и
  традиционный -- сплошные спирали и углы -- и казался грубой пародией на
  геометрический орнамент Старцев. Нас не оставляла мысль, что не только
  техника, но само эстетическое чувство подверглось здесь грубому
  перерождению, а Денфорт уверял меня, что здесь не обошлось без руки
  "чужака". Рисунок сразу же вызывал в памяти искусство Старцев, но это
  сравнение порождало в нас одновременно и глубокое