вищно растерзаны и искалечены, а то, что все были без голов. Подойдя еще
  ближе, мы увидели, что головы не просто отрубили, а изничтожили каким-то
  дьявольским способом -- оторвали или скорее отъели. Кровь, темно-зеленая,
  все еще растекавшаяся лужицей, источала невыносимое зловоние, но теперь его
  все больше забивал новый, неведомый запах -- здесь он ощущался сильнее, чем
  прежде, по дороге сюда. Только на совсем близком расстоянии от поверженных
  существ мы поняли, где таится источник этого второго, необъяснимого запаха.
  И вот тогда Денфорт, вспомнив некоторые барельефы, живо воспроизводящие
  жизнь Старцев во время перми, сто пятьдесят миллионов лет назад, издал
  пронзительный, истошный вопль, отозвавшийся мощным эхом в этой древней
  сводчатой галерее со зловещей и глубоко порочной резьбой на стенах.
   Секундой позже я уже вторил ему: в моей памяти тоже запечатлелся
  старинный барельеф, на котором неизвестный скульптор изобразил покрытое
  мерзкой слизью и распростертое на земле тело обезглавленного Старца; это
  чудовищные шогготы убивали таким образом своих жертв -- отъедая головы и
  высасывая из них кровь; происходило это в годы их неповиновения, во время
  изнурительной, тяжелой войны с ними Старцев. Высекая эти кошмарные сцены,
  художник нарушал законы профессиональной этики, хотя и изображал события,
  уже канувшие в Лету: ведь шогготы и последствия их деяний явно были
  запретным для изображения предметом. Несомненно существовало табу. Недаром
  безумный автор "Некрономикона" пылко заверял нас, что