том, скорее дилетантом, но тут все же решил
  вести самолет сам: в сложных условиях лавирования между пиками слишком
  опасно было доверять управление человеку, потерявшему голову от страха.
  Денфорт даже не протестовал. Собрав всю свою волю, я сосредоточился на
  управлении и, стараясь вести самолет как можно увереннее, не сводил глаз с
  красноватого клочка неба, открывшегося в провале между пиками. Я сознательно
  избегал смотреть на клубившийся у вершины туман и, слыша тревожные трубные
  звуки, завидовал в душе Одиссею, который в подобной ситуации, чтобы не
  внимать чарующему пению Сирен, залепил уши воском.
   Денфорт же, оставшись без дела и томясь внутренним беспокойством, не
  мог спокойно усидеть на месте. Он все время крутил головой: провожал
  взглядом оставшийся позади город; глядел вперед на приближавшиеся вершины,
  изрытые пещерами и усеянные прямоугольными руинами; поворачивался то в одну,
  то в другую сторону, где проплывали внизу заснеженные предгорья с утопавшими
  в снегу развалинами крепостных стен; а иногда устремлял взор в небо, следя
  за фантастическими сочетаниями мчавшихся над нами облаков. Вдруг, у самого
  перевала, когда я, вцепившись в штурвал, преодолевал самый ответственный
  участок пути, раздался его истошный вопль, который чуть не привел к
  катастрофе: штурвал дрогнул у меня в руках и я едва не потерял управление. К
  счастью, мне удалось совладать с волнением, и мы благополучно завершили
  перелет, но вот Денфорт... Боюсь, он никогда теперь не обретет душевного
  равновесия.
   Как