льного хребта. Время от
  времени поглядывая вниз, мы прикидывали, смогли бы покорить это ледовое
  пространство, если бы у нас было не новейшее снаряжение, а то, что
  применялось раньше. К нашему удивлению, подъем не отличался особой
  крутизной; встречались, конечно, расселины и прочие трудные места, но все же
  сани Скотта, Шеклтона или Амундсена, без сомнения, прошли бы здесь. Ледники
  подступали к открытым всем ветрам перевалам -- оказавшись над нашим, мы
  убедились, что и он не был исключением.
   Трудно описать волнение, с которым мы ожидали встречи с неведомым миром
  по другую сторону хребтов, хотя не было никаких оснований полагать, что он
  существенно отличается от остального континента. Но какая-то мрачная,
  гнетущая тайна чудилась в этих горах, в манящей переливчатой глубине неба
  между вершинами -- это ощущение невозможно передать на бумаге, оно слишком
  неопределенно и зыбко. Дело здесь, видимо, заключалось в эстетических
  ассоциациях, в налете психологического символизма, вспоминались экзотическая
  поэзия и живопись, в подсознании всплывали древние миры из потаенных книг.
  Даже в завываниях ветра слышалась некая злобная воля; порой нам казалось,
  что этот вой сопровождается какой-то дикой музыкой -- то ли свистом, то ли
  трубными звуками,-- так случалось, когда ветер забирался в многочисленные
  гулкие пещеры. Звуки эти вызывали у нас какое-то неосознанное отвращение --
  сложное, необъяснимое чувство, которое возникает, когда сталкиваешься с
  чем-то порочным.
   Мы немного снизили высоту