пел сказать. Эд стремительно сделал еще один шаг, взмахнул
  кулаком - казавшимся особенно белым в быстро сгущающихся сумерках - и
  ударил Толстяка в его более чем внушительную челюсть. Звук удара
  прозвучал, словно выстрел из детского духового ружья.
   - Сколько человек ты уже убил? - спросил Эд. Толстяк прислонился к
  своему пикапу, рот его был открыт, глаза выпучены. Тем же быстрым,
  странным, скачущим шагом Эд вплотную приблизился к Толстяку, очевидно,
  игнорируя тот факт, что водитель пикапа дюйма на четыре выше и фунтов на
  сто тяжелее его. Эд снова ударил верзилу.
   - Давай! Сознавайся, храбрец, - сколько человек ты уже убил?
   - Эд перешел на крик, тут же заглушенный первыми внушительными
  раскатами грома.
   Толстяк оттолкнул Эда - жест не агрессии, но простого испуга, - и тот
  отлетел назад, ударившись о покореженный капот своего "датсуна", однако
  сразу же ринулся назад, сжав кулаки, готовый наброситься на Толстяка,
  съежившегося возле своего "форда" в съехавшей набекрень кепке и
  выбившейся из брюк рубашке. В голове Ральфа пронеслось воспоминание -
  виденный давнымдавно немой фильм, в котором братья Маркс изображали
  туповатых маляров, - и внезапно он ощутил прилив сочувствия к Толстяку,
  нелепому и запуганному до смерти.
   Эд же отнюдь не выглядел нелепо. Раскрытый в широком оскале рот и
  немигающие глаза делали его еще более похожим на бойцового петуха.
   - Я знаю, чем ты