еще красивая и
  столь любимая им Кэролайн Робертс в мареве головной боли и морфия теперь
  доживала свой последний год.
   Ноги уносили его в сторону аэропорта. Он шел по дороге - по пути не
  попадалось ни единого деревца, в тени которого можно было бы укрыться от
  безжалостного солнца, - пока не начинал чувствовать, как ноги перестают
  слушаться и подгибаются от усталости, и только тогда Ральф поворачивал
  обратно.
   Частенько он отдыхал в тени площадки для пикников, неподалеку от
  служебного въезда на летное поле, ожидая, когда же придет второе
  дыхание.
   Вечерами эта площадка становилась местом тусовки подростков,
  наполненным грохотом рэпа, доносящегося из колонок переносных
  магнитофонов, но в дневное время она служила пристанищем группы людей,
  которую Билл МакГоверн, друг Ральфа, окрестил Сборищем Старых Кляч
  Гаррис-авеню.
   Старые Клячи собирались здесь, чтобы поиграть в шахматы, выпить
  джина, просто поболтать. Многих Ральф знал не один год (со Стэном
  Эберли; например, он учился в школе), и ему было уютно среди них... Пока
  они не становились слишком назойливыми. Хотя вряд ли их можно было
  назвать таковыми. Это были янки, воспитанные в традициях старой морали,
  полагающие, что то, о чем человек не считает нужным говорить, является
  только его делом - и ничьим больше.
   Именно в одну из таких прогулок Ральф впервые осознал, что с Эдом
  Дипно, проживающим с ним