да
  сквозь дырявую крышу. Когда Ральф понял, что же именно происходит, его
  охватил - нет, не паника, а болезненный испуг. Он воспринял это как
  полную противоположность надежде, а когда в половине четвертого
  поковылял в спальню, его депрессия стала настолько сильной, что ему
  казалось, будто он задыхается в ее тисках.
   - Прошу тебя, Господи, хотя бы сорок минут, - пробормотал он,
  выключая свет, но у него возникло предчувствие, что это одна из тех
  молитв, которая никогда не будет услышана.
   Так и вышло. Хотя Ральф не спал уже ровно сутки, малейшие признаки
  сна покинули его тело и разум к четырем часам утра. Он устал сильнее и
  глубже, чем когда-либо, открыв для себя, однако, что усталость и сон
  вовсе не обязательно идут рука об руку. Сон, этот незримый друг, самый
  лучший лекарь человечества с незапамятных времен, снова покинул его.
   К четырем часам утра Ральф возненавидел свою кровать - такое чувство
  появлялось у него всегда, когда он начинал понимать, что лежание в ней
  не поможет. Ральф опустил ноги, почесал поросль на груди - теперь уже
  почти полностью седую, - надел тапочки и, прошаркав в гостиную,
  устроился в кресле и стал смотреть на Гаррис-авеню. Улица лежала перед
  ним, словно сцена, единственным актером на которой в данное время было
  вовсе не человеческое существо, а бродячая собака, поджавшая заднюю лапу
  и ковылявшая на оставшихся трех по Гаррис-авеню