енно отчетливо она слышалась в тишине.
  Священник переложил портфель из одной руки в другую и
  пристально вгляделся в нутро тоннеля. Цветные огоньки убегали
  вдаль, и казалось, что они освещают дорогу к отчаянию и
  безнадежности.
   Послышался кашель. Священник обернулся. Какой-то седой
  бродяга сидел на полу в луже собственной мочи и не шевелился. У
  него было сморщенное, измученное лицо, и в желтых глазах
  светилась тоска.
   Священник отвернулся. Сейчас этот бродяга подойдет к нему
  и начнет скулить. Помогите старому дьяцку, отця! Позалейте!
  Рука, испачканная в блевотине, судорожно нащупывала на груди
  медаль. Воздух был полон отблесками тысяч исповедей, смешанных
  с запахом вина, чеснока и сотен других исконно человеческих
  грехов, выплеснувшихся наружу... Они обволакивают... душат...
  душат...
   Священник почувствовал, что бродяга медленно поднимается.
   Не подходи!
   Шаги.
   Боже, спаси и сохрани!
   -- Эй, отця!
   Священник вздрогнул. И поник. Он не мог обернуться. Не мог
  видеть Христа, стонущего в этих пустых глазах, Христа,
  страдающего от гнойных ран и кровавого поноса, того Христа,
  который не мог дольше жить. Невольно он потрогал свой рукав,
  будто проверял, на месте ли траурная повязка.