тографией улыбаю-
  щейся молодой женщины с ребенком на руках лежала сложенная бумажка. На
  этой бумажке стояли четыре фамилии.
   Рядом с одной Прайс приписал: ОПАСЕН.
   "Я уже нашел четырех других вьетнамцев, которые умеют делать то же
  самое",-- сказал тогда Прайс.
   По ночам я подолгу сижу, гляжу на те фамилии с бумажки и думаю. Ре-
  бята получили дозу этого говенного "дергунка" на чужой земле, куда не шибко-
  то рвались, на войне, обернувшейся одним из тех перекрестков, где кошмар
  встречается с реальностью. Насчет Вьетнама я теперь думаю иначе, потому как
  понимаю, что самые тяжкие бои еще идут -- на фронтах памяти.
   Однажды майским утром ко мне в дом явился янки, назвавшийся Томп-
  кинсом, и сунул мне под нос удостоверение, где было написано, что он работает
  в "Ассоциации ветеранов вьетнамской войны". Говорил он очень тихо и вежли-
  во, но глаза у него были почти черные, глубоко посаженные, и за время нашего
  разговора он ни разу не моргнул. Он выспросил у меня все о Прайсе; казалось,
  ему по-настоящему интересно выудить из моей памяти все подробности до еди-
  ной. Я сказал, что рассказ мой в полиции и добавить мне нечего. Потом я по-
  шел ва-банк и спросил у него про "дергунок". Он эдак озадаченно улыбнулся и
  сказал, что отродясь не слыхивал о химическом дефолианте под таким названи-
  ем. Такого вещества нет, сказал он. Как я уже говорил, он был очень вежлив.
   Но мне знакомы очертания пушки,