улась с места; она походила на креп-
  кий тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.
   Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.
   -- Если мне придется встать с этого кресла,-- спокойно сказал он,-- ты
  крупно пожалеешь.
   Жалеть Софии уже приходилось. Однажды Саломон отвесил ей такую
  пощечину, что голова у нее три дня гудела, как колокол Санта-Марии. В дру-
  гой раз он отшвырнул ее к стене и переломал бы ей все ребра, не пригрози
  Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в тот раз, когда Сало-
  мон пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В нынешний
  переплет они угодили из-за нее, не из-за Чико, и всякий раз, когда страдал сын,
  сердце Софии разрывалось на части.
   Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.
   София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли комнату от
  каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник, содержи-
  мое которого представляло собой сборную солянку: разнообразнейшие остатки
  и объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым
  дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле, полностью
  игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу туда-назад. Тараканище ни-
  кчемный, думал Саломон. Следовало бы раздавить это отродье. Избавить от
  жалкого существования, от страданий. Черт, да разве лучше быть глухим, не-
  мым и полу-слепым? Все равно, рассуждал Саломон,