двенадцатилетний мальчик быстро
  подполз к матери. Он притулился головой к ее ноге, как могла бы
  притулиться собака, и София коснулась курчавых черных волос.
   - Больно уж серьезно ты все воспринимаешь, - сказал Саломон и пинком
  отправил раздавленного таракана в угол. Ему нравилось их убивать;
  подбирать трупы было делом Софии. - Заткнись! - проревел он в стену
  Бриджеру - тот все еще кричал, что в этом гнойнике, в этой чертовой дыре,
  ни дна ей, ни покрышки, человеку никогда нельзя выспаться. Бриджер умолк,
  зная, когда не следует лезть на рожон и искушать судьбу. В квартире этажом
  ниже чета Кардинса тоже хранила молчание, не желая, чтобы потолок рухнул
  им на голову. Но в комнате роились иные звуки, долетавшие и из открытого
  окна, и из нутра убогого дома: неотступный, сводящий с ума рев уличного
  движения на Ист-Ривер-драйв; два голоса, мужской и женский, громко
  переругивающиеся на замусоренном бетонном квадрате, который район именовал
  "парком"; рев пущенного на полную громкость стереомагнитофона; громкое
  хлюпанье и урчание перегруженного водопровода и стрекот вентиляторов,
  которые в жаре и духоте были абсолютно бесполезны. Саломон уселся в
  любимое кресло с продавленным сиденьем, из-под которого свисали пружины. -
  Принеси-ка пивка, - велел он.
   - Возьми сам.
   - Я сказал... принеси пива. - Он повернул голову и уставился на Софию
  глазами, грозившими