и уничтожить.
   София выдержала его взгляд. Миниатюрная, темноволосая, с безжизненным
  лицом, она сжала губы и не двинулась с места; она походила на крепкий
  тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.
   Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.
   - Если мне придется встать с этого кресла, - спокойно сказал он, - ты
  крупно пожалеешь.
   Жалеть Софии уже приходилось. Однажды Саломон отвесил ей такую
  пощечину, что голова у нее три дня гудела, как колокол Санта-Марии. В
  другой раз он отшвырнул ее к стене и переломал бы ей все ребра, не
  пригрози Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в тот раз,
  когда Саломон пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В
  нынешний переплет они угодили из-за нее, не из-за Чико, и всякий раз,
  когда страдал сын, сердце Софии разрывалось на части.
   Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.
   София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли комнату от
  каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник, содержимое
  которого представляло собой сборную солянку: разнообразнейшие остатки и
  объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым
  дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле, полностью
  игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу туда-назад. Тараканище
  никчемный, думал Саломон. Следовало бы раздавить это