ечет, - сказал он. - Не выношу жарынь. Голова от нее трещит. - В
  последнее время голова у Маркуса Саломона болела чрезвычайно часто. А все
  этот дом, подумал он. Грязные стены и окошко на пожарную лестницу. Черные
  волосы Софии, в тридцать два года уже пронизанные седыми прядями, и
  отчужденная усмешка Чико. Нужна какая-то перемена, смена обстановки, не то
  он сойдет с ума. Вообще, какого черта он связался с этой бабой и ее
  дебильным чадом? Ответ был достаточно ясен: чтоб было, кому приносить
  пиво, стирать шмотки и раздвигать ноги, когда Саломон того хотел. Больше
  на нее никто бы не позарился, а тем, кто занимался социальным
  обеспечением, довольно было бы поставить примерно одну подпись, чтобы
  упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон погладил прохладной
  бутылкой лоб. Поглядев в угол, на Чико, он увидел, что мальчишка
  по-прежнему улыбается. Так Чико мог сидеть часами. Эта ухмылка; в ней было
  что-то такое, что действовало Саломону на нервы. Позади Чико вверх по
  стене вдруг пробежал здоровенный черный таракан, и Саломон взорвался,
  словно выдернули чеку. - К чертям собачьим! - заорал он и запустил в
  таракана полупустой пивной бутылкой.
   София завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом, шестью
  или семью дюймами выше вздутого черепа Чико (но не разбилась, только
  расплескала повсюду пиво), упала и покатилась по полу,