Кирби подсунул под веревку, которая прижимала его левую
  руку к подлокотнику кресла, и, собрав все силы, надавил кверху. На веревку
  это не произвело никакого впечатления. Тогда, переложив часы в левый
  кулак, Кирби нажал на головку и, едва серебряная стрелка допрыгнула до
  двенадцати, нажал вторично и повернул. За мгновение вернувшейся реальности
  он успел услышать часть слова, громко произнесенного Рене, и
  почувствовать, как левую руку с силой рвануло. Нож оказался в двух футах
  над головой. Веревка была разрезана и концы застыли, слегка разведенные.
  Кирби отогнул их, высвободил затекшую руку и, положив часы на колено, стал
  ее растирать. Потом, изогнувшись, вылез из петли, болезненно зацепив при
  этом свой распухший нос. Уже стоя возле кресла, он повторил тот же фокус с
  веревкой, которая связывала его ноги. Но прежде чем нажать на головку
  часов, он посмотрел на Рене и Рауля. Их взгляды были устремлены прямо на
  него, и первые слабые признаки удивления уже начали преображать их грубые
  лица.
   На этот раз все получилось быстрее, и нож удалось остановить на
  уровне плеча. Кирби развел веревки, встал и, разминая ноги, прошелся по
  комнате. Одежда знакомо давила на плечи. Он снял туфли, которые особенно
  мешали двигаться. Два больших тяжелых цветочных горшка стояли по обе
  стороны камина. Вся растительность в них давно засохла и теперь торчали
  только желтые палочки. С большим трудом по очереди он поднял оба