совку, которую Триша и вытащила на свет божий.
  Посмотрела на нее - черная, извалянная в грязи обувка, самое оно для
  извалянной в грязи девочки, - круто, как сказала бы Пепси Робишо. И из глаз
  Триши брызнули слезы. Она подняла кроссовку, перевернула, из нее хлынул
  поток черной жижи. Зрелище это вызвало у Триши приступ смеха. С минуту, а то
  и дольше она сидела на кочке, положив ногу на ногу, со спасенной кроссовкой
  на коленях и смеялась, окруженная черной тучей мошкары. А вокруг, словно
  часовые, стояли мертвые деревья и стрекотали цикады.
   Наконец слезы подсохли, а смех поутих. Триша нарвала травы, обтерла
  кроссовку снаружи. Потом раскрыла рюкзак, достала бумажный пакет из-под
  ленча, разорвала на кусочки, которыми и протерла кроссовку изнутри. Грязные
  клочки бумаги она сминала в шарики и бросала на мох. Да, она мусорила на
  этом отвратительном, вонючем болоте. Да, это правонарушение. Если появится
  полиция и арестует ее, она не будет иметь ничего против.
   Девочка встала, с вызволенной из болота кроссовкой в руках, огляделась.
   - Твою мать, - вырвалось у нее.
   Впервые в жизни она выругалась вслух (с Пепси такое иногда случалось, но
  Пепси - это Пепси). Теперь она более отчетливо видела зелень, которую
  приняла за склон холма. То были поросшие травкой островки-кочки, ничего
  больше. Островки, маленькие и не очень. А разделяла их стоячая черная вода и
  деревья. В большинстве своем мертвые, но некоторые на самой вершине
  кучерявились листвой. Она слышала, как квакали