днялись желтоватые пузыри.
   - Ну и гадость. - Триша скорчила гримаску, взяв курс на ближайшую кочку.
  - Гадость. Гадость-гадость-гадость. Так можно и задохнуться.
   При каждом шаге ей приходилось прилагать немало усилий, чтобы с чавканием
  вырвать из ила ногу. Триша старалась не думать о том, что произойдет, если
  ногу вытащить не удастся, если она застрянет намертво и начнет тонуть.
   - Гадость-гадость-гадость, - повторяла Триша. Пот теплыми каплями стекал
  по лицу, от него щипало в глазах. Цикады, казалось, стрекотали на одной
  ноте: ре-е-е-е-е. С кочки, к которой она держала путь, три лягушки спрыгнули
  в воду: плюх-плюх-плюх.
   - Буд-Вай-Зер. - И Триша кисло улыбнулась.
   В желтовато-черной взвеси тысячами шныряли головастики. Когда она
  разглядывала их, одна нога наткнулась на что-то твердое и склизкое, должно
  быть, толстую ветку. До кочки Трише удалось добрести, ни разу не упав.
  Хватая ртом воздух, девочка выбралась на нее, озабоченно оглядела вымазанные
  в иле ступни и икры, ожидая, что их облепили пиявки, а может, и что-то
  похуже. Но не обнаружила ничего ужасного (во всяком случае, видимого
  глазом). Ил, правда, покрывал ноги до колен. Триша села, сняла носки,
  ставшие черными, и словно осталась в белых носках: их роль отлично сыграла
  кожа. Сам вид этих "носочков" - смех. Она откинулась назад, уперлась в кочку
  локтями и хохотала, уставившись в небо. Ей не хотелось так смеяться, так
  смеются только полные идиоты, но она ничего не могла с собой поделать.
  Отсмеявшись,