ржать нужное направление не
  составляло труда), приступы тошноты ослабели, а жужжание мух поутихло.
  Окончательно справившись с тошнотой, Триша остановилась, сняла носки, надела
  кроссовки. Выжала носки, расправила, посмотрела на них. Она помнила, как
  прошлым утром надевала носки в своей сэнфордской спальне, сидела на краешке
  кровати и надевала, напевая себе под нос "Покрепче обними меня.., чтоб я
  почувствовал тебя". То была песня группы "Бойз то да Максе"; она и Пепси
  тащились от "Бойз то да Максе", особенно от Адама. Она помнила полоску
  солнечного света на полу. Она помнила постер "Титаника" на стене.
  Воспоминания о том, как она надевала носки, были очень четкие, но и очень
  давние. Триша предположила, что точно так же старики, вроде бабушки, помнят
  эпизоды своей молодости. Теперь же носки более напоминали решето: дырки,
  соединенные нитками, и ей захотелось плакать (возможно, потому, что и себе
  она казалась таким же решетом). Но Триша сдержалась. Скатала носки и
  положила в рюкзак.
   Она застегивала пряжки, когда вновь услышала стрекотание вертолетных
  лопастей. На этот раз гораздо ближе. Триша вскочила, завертелась на месте.
  Вон они, два вертолета, далеко на востоке, черные на фоне синего неба. Чуть
  похожие на стрекоз, которые парили над Болотом мертвого лося. Махать руками
  и кричать смысла не было: вертолеты отделял от нее миллиард миль, но она и
  махала, и кричала. Ничего не могла с собой поделать. И угомонилась, лишь
  охрипнув.
   - Посмотри, Том. - Теперь