горела,
  волосы слиплись от пота. При этом она дрожала всем телом, а зубы у нее
  выбивали мелкую дробь.
   Я не могу больше блевать. Пожалуйста, Господи, пойми, что я не могу
  больше блевать. Я умру, если блев не прекратится.
   Вот тогда она впервые увидела Тома Гордона. Он стаял меж деревьев в
  пятидесяти футах от нее, его белая униформа ослепительно блестела в
  просачивающемся сквозь листву лунном свете. Он был в перчатке. Правая рука
  пряталась за спину, но Триша знала, что в ней зажат мяч. Пальцами он
  покручивал его на ладони, с тем чтобы швы на мяче заняли определенное,
  только ему ведомое положение относительно ладони и пальцев. То самое
  положение, которое гарантировало, что мяч полетит точно в цель.
   - Том, - прошептала Триша. - Сегодня у тебя не было ни единого шанса,
  так?
   Том не ответил. Он ждал сигнала кэтчера. А потому застыл как статуя. Он
  стоял под лунным светом, и видела она его так же отчетливо, как царапины на
  своих руках, он был для нее таким же реальным, как тошнота и спазмы в
  животе. Он застыл, ожидая сигнала. Не то чтобы совсем застыл, рука за спиной
  поворачивала и поворачивала мяч, но та часть его тела, которую она видела,
  застыла. Да, застыла в ожидании сигнала. Триша задумалась, а под силу ей вот
  такое - сбросить с себя дрожь, как утка сбрасывает с перышек воду, и
  полностью скрыть жжение внутри.
   Она попыталась, держась одной рукой за дерево. Поначалу не получилось
  (хорошее сразу никогда не получается, говорил ей папик),