- Ну... - медленно, сонно ответила Триша. - Что-то в этом есть, не так
  ли?
   Наглая паршивка не соизволила ответить. Тришу это только порадовало. Она
  была такая сонная, такая наетая, ей было так хорошо. Впрочем, она не
  заснула; даже потом, когда поняла, что не могла не заснуть, ей все-таки
  казалось, что она не заснула. Она помнила, как подумала о дворике за новым,
  меньших размеров домом отца, о том, что траву давно следовало покосить, о
  том, что у гномов хитрые улыбки, словно они знали что-то такое, о чем было
  неведомо ей, о том, что отец заметно погрустнел и постарел и теперь от него
  всегда пахло пивом. Жизнь могла быть очень грустной, она в этом убедилась,
  так что отца она понимала. Взрослых, однако, всеми силами заставляли верить
  в обратное, и они лгали своим детям (к примеру, ни один фильм, ни одна
  телепередача не готовили ее к тому, что она может потерять равновесие и
  плюхнуться задницей в собственное дерьмо), чтобы не пугать их, не вызывать у
  них стресса, но истина заключалась в том, что жизнь могла быть очень
  грустной. Люди жили в жестоком мире, который в любой удобный ему момент мог
  показать зубы и ухватить ими ничего не подозревающего человека. Она
  убедилась в этом на собственном опыте. Ей было всего девять лет, но она уже
  знала, что это так. И поняла, что случай это не единичный, так уж устроена
  жизнь. В конце концов, ей скоро исполнится десять, и для своего возраста она
  - высокая девочка.
   Я не знаю, почему мы должны расплачиваться за совершенные вами