руку ко лбу, чтобы раздавить особенно навязчивого комара, раздавила, а потом
  рука ее бессильно упала. Триша теряла надежду, не знала, что ей делать, куда
  повернуть.
   И вскоре ручей выплеснулся из низких берегов, превратившись в обширное
  болото, поросшее камышом и рогозом. Между островками растительности солнце
  отражалось от стоячей воды. Цикады все стрекотали, квакали лягушки, в вышине
  кружили два ястреба. Где-то насмешливо раскаркалась ворона. Болото не
  вызывало у Триши особого страха, оно не шло ни в какое сравнение с той
  трясиной, которую она сумела преодолеть, но тянулось на милю (а то и на
  две), пока не упиралось в низкий, поросший соснами кряж.
   Триша села на землю, начала уже что-то говорить Тому Гордону, поняла, что
  это глупо, продолжать притворяться, будто он идет с ней, если совершенно
  ясно и становится яснее с каждым часом, что ей суждено умереть. Независимо
  от того, столь долго она будет идти и сколь много поймает и съест рыбешек.
  По щекам Триши покатились слезы. Она закрыла лицо руками, зарыдала.
   - Я хочу к маме! - прокричала она бесстрастному болоту. Ястребы улетели,
  только где-то на кряже продолжала каркать ворона. - Я хочу к маме! Я хочу к
  брату! Я хочу к моей кукле! Я хочу домой! - Ей ответило дружное квакание
  лягушек. Триша вспомнила какую-то сказку, которую читал ей отец: автомобиль
  завяз в грязи, а лягушки квакали: "Очень глубоко, очень глубоко". Тогда она
  ужасно перепугалась.
   Триша продолжала плакать, но в какой-то момент слезы (все эти слезы, эти
  чертовы