рожала всем телом,
  засыпала и просыпалась, как от толчка, в полной уверенности, что Зверь уже
  здесь, что он вышел из лесу, чтобы съесть ее. Том Гордон говорил с ней;
  однажды с ней говорил и ее отец. Он появился позади Триши и спросил,
  нравятся ли ей макароны. Триша обернулась, но никого не увидела. Вновь
  метеоры бороздили небо, но Триша не могла с уверенностью сказать, то она
  действительно их видела, то ли они ей приснились. В какой-то момент она
  достала плейер, в надежде, что батарейки поднакопили энергию, такое
  случалось, если дать им немного отдохнуть, но уронила его в траву, прежде
  чем успела проверить, зажглась красная лампочка или нет, а потом уже не
  могла найти, как ни старалась. В конце концов ее руки вернулись к рюкзаку и
  нащупали пряжки. Защелкнуты. Триша решила, что она и не доставала плейер,
  потому что не помнила, как в темноте защелкивала пряжки. С дюжину раз она
  заходилась кашлем, и боль при каждом приступе уходила глубоко вниз, в
  грудную клетку. В какой-то момент она приподнялась, чтобы пописать, и из нее
  хлынула такая горячая струя, что Трише пришлось закусить губу, чтобы не
  закричать.
   Ночь прошла, как проходят ночи для тяжело больных людей: время то
  ускоряло, то замедляло свой бег. И когда зачирикали птички, а небо над
  деревьями посветлело, Триша поначалу отказывалась в это верить. Она подняла
  руки, посмотрела на грязные пальцы. Она уже смирилась с тем, что не
  переживет эту ночь, но, судя по всему, ей это удалось.