банку пива из
  упаковки, которую он держал там, потому что любил холодное пиво. Она очень
  расстроилась, и слезы, должно быть, раздражали кожу, потому что зудело все
  лицо. Да и руки тоже.
   - Дочка дуется, папка хмурится. - Отец наклонился к ней, она уловила
  запах его дыхания. Незачем ему пить пиво, он уже достаточно выпил, изо рта
  пахло дрожжами и дохлой мышью. - Ну почему ты у меня такая трусишка? Неужели
  нет в тебе ни капельки смелости?
   Слезы все капали, но ей очень уж хотелось показать отцу, что смелости у
  нее хоть отбавляй, во всяком случае, пара капель найдется. Поэтому она
  поднялась со ржавого раскладного стула и направилась к еще более ржавой
  крышке люка над лестницей в подвал. Все тело зудело, и не хотелось ей
  открывать дверь в подвал, потому что за ней затаилось что-то ужасное. Все об
  этом знали, даже гномы, поставленные отцом на лужайке, головы которых едва
  виднелись в высокой траве. Они предупреждали ее своими двусмысленными
  улыбками. Триша тем не менее потянулась к ручке - и ахнула, потому что за
  спиной раздался изменившийся до неузнаваемости голос отца, который понукал
  ее, понукал, понукал, давай, мол, давай, дочка дуется, давай, сладенькая,
  давай, милая, сделай то, о чем тебя просят.
   Она подняла крышку люка и увидела, что четырех ступеней, ведущих в
  подвал, нет. И лестницы нет. Потому что ее место заняло огромное осиное
  гнездо. Сотни ос вылетали из черной дыры, напоминающей широко раскрытый глаз
  человека, который умер изумленным, нет, не сотни,