семи
  офицерами. Теперь все они, естественно, расстроены до чертиков и пугли-
  вы, как пара старых дев поблизости от мужского монастыря. Чего еще он
  мог добиться своей беседой?
   Я пошел в каюту, закрыл дверь, сбросил рубашку, ботинки и растянулся
  на койке - четырехтумбовые лежбища для экипажа предусмотрены не были.
  Вентилятор кондиционера приладил так, чтобы он гнал холодную струю мне
  прямо в лицо. Затылок ныл, и ныл препротивно. Поправил под ним подушку,
  надеясь ослабить боль. Он ныл по-прежнему. Плюнул на него и попробовал
  подумать. Кому-то ведь надо было думать, а я видел, что Буллен не в том
  состоянии, чтобы мыслить. Я, собственно, тоже был не в том состоянии, но
  тем не менее мыслил и готов был поспорить на последний пенс, что враг -
  а к этому времени иначе о нем не мог думать - знал наш курс, цель и вре-
  мя прихода не хуже нас самих. Я также знал, что они не могут нам позво-
  лить прийти вечером в Нассау. По крайней мере, пока не завершат того,
  что задумали. Что бы это ни было. Комуто думать надо. Со временем было
  совсем туго.
   К трем часам я ни к чему не пришел. Возился с этой проблемой, как
  терьер возится со старым шлепанцем. Рассмотрел ее со всех мыслимых уг-
  лов, выдвинул дюжину различных решений, одно невероятнее другого, изоб-
  личил дюжину убийц, одного немыслимей другого. Размышления завели в ту-
  пик. Я потихоньку сел, памятуя о негнущейся шее, достал из буфета бутыл-
  ку виски, плеснул в стакан, разбавил водой, опрокинул, и решив,