е, когда дело
  доходило до лечения состоятельных старух, страдающих ипохондрией, ему не
  было равных на всех морях.
   - Итак, Джон, - прогудел он. За исключением капитана Буллена, ко всем
  офицерам корабля он обращался только по имени, как строгий классный нас-
  тавник обращается к способному ученику, за которым тем не менее нужен
  глаз да глаз. - В чем дело? Красавчик Броунелл захандрил?
   - Боюсь, что дело хуже, доктор. Умер.
   - Господи боже! Броунелл? Умер? Дай-ка мне посмотреть. Пожалуйста,
  прибавь свету, Джон. - Он плюхнул на стол свой чемоданчик, выудил оттуда
  стетоскоп, прослушал Броунелла и там, и тут, пощупал пульс и выпрямился
  со вздохом. - В расцвете лет, Джон. И довольно давно уже. Здесь жарко,
  но я бы сказал, что он скончался больше часа назад.
   В дверях появился темный силуэт, который ввиду своих размеров мог
  принадлежать только капитану Буллену. Капитан стоял молча, прислушива-
  ясь.
   - Сердечный приступ, доктор? - осмелился предположить я. В полной не-
  компетентности его обвинить было нельзя, он просто устарел на четверть
  века.
   - Дай-ка мне посмотреть, дай-ка мне посмотреть, - повторил Марстон,
  повернув голову Броунелла и разглядывая ее в упор. Он вынужден был смот-
  реть в упор. На корабле каждый отлично знал, что при всей проникновен-
  ности своих голубых глаз Марстон был близорук, как крот, а очки носить
  отказывался. - Погляди-ка сюда. Язык, губы, глаза, цвет лица в первую
  очередь. Тут нет сомнения, никакого сомнения нет.