хорон, хотя само по себе это уже ничего не
  значило. Я не спросил ее скорее всего из боязни узнать, что пылающие
  строчки значили для нее гораздо меньше, чем для меня. Письмо было на
  четырех страницах, я в жизни не писал ничего длиннее, а теперь вот эта
  история. Сколько уже рассказано, а конца все еще не видно. Если бы я
  знал, что будет так длинно, то, наверное, и не начинал. Я и представить
  себе не мог, сколько дверей откроется в процессе писания, словно старая
  отцовская авторучка не просто ручка, а странная волшебная палочка.
  Лучший пример того, о чем я говорю, - Вилли Пароход, Мистер Джинглз,
  мышь на Миле. Пока я не начал писать, я не осознавал, насколько важен
  этот мышонок (да, именно он). Например то, как искал Делакруа до прихода
  самого Делакруа, - я никогда не думал, что это придет мне в голову в
  здравом уме, пока не начал писать и вспоминать.
   Я хочу сказать, что не представлял, как далеко в прошлое мне придется
  уйти, чтобы рассказать вам о Джоне Коффи, или насколько придется
  оставить его в камере, этого громадного человека, чьи ноги не умещались
  на койке, а свисали до самого пола. Но я не хочу, чтобы вы о нем забыли.
  Я хочу, чтобы вы увидели, как он лежит, глядя в потолок камеры, плача
  молчаливыми слезами или закрыв лицо руками. Я хочу, чтобы вы услышали
  его вздохи, похожие на рыдания, и время от времени всхлипывания. Эти
  звуки не были такими, какие мы слышим иногда в блоке "Г" - резкие крики
  с нотками