тками раскаяния; в них отсутствовало страдание, а выражение его
  глаз, казалось, было далеко от того выражения боли, с которым мы
  привыкли сталкиваться. Иногда - я понимаю, как глупо это звучит,
  конечно, понимаю, но нет смысла писать так длинно, если не можешь
  рассказать все, что накопилось в душе, - иногда мне казалось, что он
  (Джон Коффи) чувствовал скорбь обо всем мире, слишком большую, чтобы
  как-то ее облегчить. Изредка я садился и разговаривал с ним, как
  разговаривал со всеми (разговоры были нашей самой большой и самой важ
  ной работой, как я уже говорил), и старался утешить его. Не думаю, что
  мне это удавалось, ведь в душе я радовался тому, что он страдает, это
  понятно. Я чувствовал, что он заслужил того, чтобы страдать. Мне даже
  иногда хотелось позвонить губернатору (или чтобы Перси сказал ему, ведь
  это его дядя, а не мой) и попросить отсрочить казнь. Мы не должны
  сжигать его сейчас, сказал бы я. Ему еще очень больно, все еще живо жжет
  и колет его изнутри, как острая заноза. Дайте ему еще девяносто дней.
  Ваша честь. Пусть он сделает для себя то, что мы не в силах.
   Я хочу, чтобы вы не забывали о Джоне Коффи, пока я не закончу уже
  начатый рассказ, - о Джоне Коффи, лежащем на койке, о том Джоне Коффи,
  кто боится темноты и наверняка не без причины, потому что в темноте его,
  возможно, ожидают не только тени двух девочек с белокурыми волосами -
  уже не маленькие девочки, а мстительные гарпии.