в другое место, и на Зеленой Миле какое-то время
  оставались только Брут, Перси и я. Что на самом деле означало Брут и я,
  потому что Перси был сам по себе. Просто поразительно, как этот молодой
  человек ухитрялся все время ничего не делать. И довольно часто (но
  только в отсутствие Перси) другие ребята приходили для того, чтобы
  "потрепаться", как называл это Харри. В такие дни появлялся и мышонок.
  Мы кормили его, и он сидел во время еды важный, как Соломон, глядя на
  нас блестящими бусинками глаз.
   Эти несколько недель были легкими и спокойными, даже несмотря на
  большую, чем обычно, язвительность Перси. Но всему хорошему приходит
  конец, и в дождливый июльский понедельник - я ведь говорил уже, что лето
  было сырым и дождливым? - я сидел на койке в открытой камере в ожидании
  Эдуара Делакруа.
   Он пришел с неожиданным шумом. Дверь, ведущая в прогулочный дворик,
  распахнулась, впустив пучок света, раздался беспорядочный звон цепей,
  испуганный голос, бормочущий на смеси английского и южного американского
  с французским (этот говор заключенные Холодной Горы называли "до баю"),
  и крики Брута:
   "Эй! А ну прекрати! Ради Бога! Прекрати, Перси!".
   Я уже начал было дремать на койке Делакруа, но тут вскочил, и сердце
  мое тяжело заколотилось. Такого шума до появления Перси в блоке "Г"
  практически не было никогда; он принес его с собой, как неприятный
  запах.
   - Давай иди, чертов французский педик! - орал Перси, совсем