го в столь ранний час, да и я многое бы отдал, чтобы
  не встретить его в таком состоянии, с таким беззащитным лицом. Его седые
  волосы, обычно аккуратно причесанные, были взлохмачены и торчали во все
  стороны, и, когда я вошел, он сидел, обхватив руками голову. Глаза были
  красные, опухшие, с мешками. Самое ужасное - он дрожал, словно вошел в
  дом после прогулки ужасно холодной ночью.
   - Хэл, извини, я зайду позже, - начал я.
   - Нет, - сказал он. - Пожалуйста, Пол. Зайди. Мне так нужно сейчас с
  кем-нибудь поговорить, как никогда в жизни. Зайди и закрой дверь.
   Я сделал, как он велел, забыв о своей боли впервые с тех пор, как
  проснулся утром.
   - У нее опухоль мозга, - сообщил Муре. - Врачи сделали рентгеновские
  снимки. И этими снимками они очень довольны. Один из них сказал: это,
  наверное, лучшие из всех, что есть. Собираются опубликовать их в
  каком-то медицинском журнале в Новой Англии. Они сказали, что опухоль
  размером с лимон и уходит вглубь, а там нельзя оперировать. Они
  предполагают, что она умрет к Рождеству. Я ей не сообщил. Не
  представляю, как это сделать. Я не знаю, как мне жить дальше.
   Потом он заплакал, всхлипывая, и его рыдания вызвали во мне жалость и
  своего рода страх: когда человек, умеющий владеть собой так, как Хэл
  Муре, вдруг теряет самообладание, на это страшно смотреть. Я постоял, а
  потом подошел к нему и положил руку на плечи. Он обнял меня обеими
  руками, как утопающий, и стал рыдать