ежда героев, то, как они ходят и говорят, даже музыка из
  этих фильмов, - все меня успокаивало. Наверное, они напоминали мне то
  время, когда я крепко стоял на ногах и был хозяином своей судьбы, а не
  изъеденным молью ископаемым, рассыпающимся в доме для престарелых, где
  многие обитатели носят пеленки и резиновые штанишки.
   Но сегодня утром я не увидел ничего утешительного. Совсем ничего.
   Элен иногда смотрела этот канал вместе со мной, обычно ранним утром,
  в так называемое утро жаворонков, начинающееся в четыре часа утра. Она
  не говорит много, но я знаю, что подагра ее ужасно мучает, и лекарства
  уже почти не помогают.
   Когда она пришла сегодня утром, скользя, как привидение, в своем
  белом махровом халате, я сидел на продавленном диване, колченогом,
  стоящем на том, что когда-то было ножками, и, сжимая колени изо всех
  сил, старался не дрожать, но озноб пробирал меня, как от сильного ветра.
  Мне было холодно везде, кроме паха, который словно горел, как призрак
  той "мочевой" инфекции, так портившей мне жизнь осенью 1932-го, - осенью
  Джона Коффи, Перси Уэтмора и Мистера Джинглза - дрессированной мыши.
   Это также была осень Вильяма Уортона.
   - Пол, - воскликнула Элен и поспешила ко мне, поспешила, как только
  позволяли ей ржавые гвозди и стекла в суставах. - Пол, что с тобой?
   - Все будет нормально, - успокоил я, но слова звучали не очень
  убедительно - они произносились нечетко, проходя сквозь стучащие зубы.
  -Дай мне пару