ее, - сказал Делакруа таким тоном, каким
  нервные пожилые женщины велят ребенку "слезть с этой яблони". - Вам
  нельзя находиться там, когда на блоке никого нет.
   Я посмотрел на Джона Коффи, который сидел на койке, положив свои
  огромные руки на колени. Джон Коффи взглянул на меня. Для этого ему
  пришлось лишь слегка приподнять подбородок.
   - Что ты сделал, парень? - спросил я тихо. - Что ты со мной сделал?
   - Помог. Я ведь помог вам, правда?
   - Да, наверное, но как? Как ты мне помог?
   Он покрутил головой: направо, налево, назад. Коффи не знал, как он
  помог (как вылечил), а его простецкое лицо говорило о том, что ему
  наплевать, как это получилось, все равно что мне было безразлично,
  какова механика бега, когда я шел первым последние пятьдесят метров
  двухмильного забега в честь Дня Независимости. Я хотел спросить, откуда
  он узнал, что я болен, но не стал, потому что в ответ получил бы точно
  такое же отрицательное движение головой. Где-то я вычитал фразу, которую
  все время помню: что-то про "загадку, окутанную тайной". Именно это и
  представлял собой Джон Коффи, и спать по ночам он мог только потому,
  наверное, что ему было все равно. Перси называл его "идиот", жестоко, но
  не так далеко от истины. Наш великан знал свое имя, знал, что оно
  пишется иначе, чем напиток, и это все, что ему хотелось знать.
   И, словно подчеркнув это мне еще раз, он намеренно покачал опять
  головой, потом лег на койку, положив