грязь, а будку снесу.
   Явились дети, и мне вдруг очень захотелось, чтобы они не подходили,
  больше всего на свете. Девочка была нормальной, а вот мальчик... Они
  затопали по ступенькам, глядя на меня, хихикая, а потом направились к
  двери в кухню.
   - Калеб, - позвал Хэммерсмит. - Подойди сюда на секунду.
   Девочка - точно его двойня, они были одного возраста - отправилась на
  кухню. Мальчик же подошел к отцу, глядя себе под ноги. Он знал, что
  уродлив. Ему было года четыре, наверное, но в четыре года уже можно
  понять, что ты уродлив. Отец взял мальчика пальцами за подбородок и
  попытался поднять его лицо. Сначала мальчик сопротивлялся, но когда отец
  попросил его: "Пожалуйста, сынок", с нежностью и теплотой в голосе, он
  сделал, как просили.
   Громадный полукруглый шрам шел от волос, пересекая лоб и один
  безразлично сощуренный глаз, и дальше к уголку рта, исковерканного и
  застывшего в отвратительной гримасе. Одна щека была гладкой и
  прелестной, а другая - шероховатой, как древесный ствол. Наверное, там
  была рана, но теперь она наконец зажила.
   - У него один глаз, - сказал Хэммерсмит, поглаживая изуродованную
  щеку мальчика любящими пальцами. - Слава Богу, что он не остался совсем
  слепым. Мы на коленях его благодарили. Эй, Калеб?
   - Да, сэр, - застенчиво сказал мальчик - мальчик, которого будут
  немилосердно бить словами, смехом, прозвищами в течение всех лет учебы,
  которого не будут приглашать поиграть