почти все время сидела рядом молча,
  задумчивая и с мокрыми глазами, в голове у меня прыгали слова Коффи
  (почти как Мистер Джинглз в камере у Делакруа): "Я ведь помог, правда?".
   - Это ужасно, - в какой-то момент печально произнесла моя жена, - И
  никто ничем не может ей помочь.
   Я кивнул в знак согласия и подумал: "Я ведь помог, правда?". Но мысль
  казалась безумной, и я постарался отогнать ее.
   Когда мы въезжали в свой двор, она заговорила во второй раз, но не о
  старом друге Мелинде, а о моей "мочевой" инфекции. Спросила, совсем ли
  она прошла. Я ответил, что совсем.
   - Ну и отлично, - сказала она и поцеловала в заветное место над
  бровью. - Может, нам стоит кое-чем заняться, если, конечно, у тебя есть
  время и желание.
   Поскольку последнего было много, да и первого хватало, я взял ее за
  руку и отвел в спальню, раздел ее, а она гладила ту мою часть, которая
  разбухла и пульсировала, но уже не болела. И когда я двигался в ее
  сладких глубинах медленно, как она любила - как мы оба любили, - я опять
  вспомнил слова Джона Коффи, что он помог, он ведь помог, правда? Как
  мелодия песенки, не выходящая из ума, пока не вспомнится целиком.
   А еще позднее, по дороге в тюрьму, я стал думать о том, что уже очень
  скоро нам придется начать репетицию казни Делакруа. Это привело к мысли,
  что на сей раз Перси будет распорядителем, и я ощутил холодок страха. Я
  уговаривал себя, что нужно просто через это пройти, всего одна казнь - и
  мы скорее