ь все-таки опасно. Я видел многих
  людей, которые впали в старческий маразм уже после моего прихода сюда, и
  иногда они не просто впадали, они иногда влетали в маразм со скоростью
  торпеды. Сюда они прибывали в сравнительной норме: затуманенные глаза,
  палочка в руках, может, чуточку более слабый мочевой пузырь, но вполне
  здравый рассудок - а потом в ними что-то случалось. Через месяц они
  только сидели в телевизионной, уставившись на очередную мыльную оперу
  безразличными глазами, отвесив нижнюю челюсть и забыв о стакане с
  апельсиновым соком в трясущейся неверной руке. А еще через месяц им уже
  нужно было напоминать имена детей, когда те приходили их навестить. А
  еще месяц спустя уже не помнили даже своих собственных имен. Что-то с
  ними случается: да, с ними случается Время Джорджии Пайнз. Время здесь
  напоминает слабую кислоту, которая сначала стирает память, а потом и
  само желание жить.
   С этим приходится бороться. Именно это я и сказал Элен Коннелли,
  своему особому другу. Мне стало лучше с тех пор, как я начал писать о
  том, что происходило в 1932-м, в тот год, когда на Зеленую Милю прибыл
  Джон Коффи. Некоторые вещи я помню очень смутно, но чувствую, как
  обостряются память и сознание, словно нож заостряет карандаш, а это
  многого стоит. У меня еще есть тело, изношенное и смешное, и хотя это
  нелегко, я стараюсь тренировать его, как могу. Сначала было трудно,
  старые чудаки вроде меня без особого энтузиазма