л, что это может возбудить его, как запах
  пота нервную собаку, которая обычно только рычит, и она кусает. И я
  вспомнил журналиста, писавшего о Джоне Коффи. Этот репортер - ужасный
  человек по фамилии Хэммерсмит. Самое ужасное в кем было то, что он не
  знал, что он ужасен.
   Вместо того, чтобы меня отпустить, Долан снова сжал мою кисть. Я
  застонал. Я не хотел, но ничего не мог поделать. Боль пронзила меня
  насквозь до самых лодыжек.
   - Что ты там делаешь, Поли? Скажи мне.
   - Ничего! - Я еще не плакал, но боялся, что скоро заплачу, если он
  будет продолжать в том же духе. - Ничего, я просто гуляю, я люблю
  гулять, отпусти меня!
   Он отпустил ненадолго и лишь для того, чтобы схватить мою другую
  руку. Пальцы ее были сжаты.
   - Открой, - приказал он. - Дай папе посмотреть. Я повиновался, и он
  фыркнул с отвращением. Там не было ничего, кроме остатков второго
  кусочка жареного хлеба. Я сжимал его в правой руке, когда он стал давить
  мою левую кисть, и на пальцах осталось масло - не масло, маргарин, масла
  здесь не держали.
   - Иди в дом и вымой свои мерзкие руки, - велел он, отходя назад и
  откусывая кусок рулета. - Боже правый.
   Я пошел вверх по лестнице. Ноги у меня дрожали, сердце колотилось,
  как мотор с протекающими клапанами и старыми разболтанными поршнями.
  Когда я взялся за ручку двери, ведущей в кухню - и к безопасности, -
  Долан сказал: - Если ты, Поли, расскажешь хоть кому-нибудь, что я сжимал
  твою