оисходит и почему я
  не приказал Джеку выключить.
   - Потому что не могу, - ответил Я. - Мы уже зашли слишком далеко,
  чтобы повернуть назад, разве вы не видите? Все и так закончится через
  несколько секунд.
   Но прошло еще не меньше двух минут до конца, эти две минуты длились
  дольше всего в моей жизни, и большую их часть, думаю, Делакруа был в
  сознании. Он кричал, ерзал и дергался из стороны в сторону. Дым шел у
  него из ноздрей и изо рта, ставшего цвета перезрелых слив. Дым
  поднимался с языка, как от сковороды. Все пуговицы на рубашке либо
  оторвались, либо расплавились. Его майка не вспыхнула, но уже тлела, дым
  просачивался сквозь нее, и мы чувствовали запах горящих волос на его
  груди. Люди устремились к дверям, как скот из загона. Они не могли
  выйти, ведь это как-никак была тюрьма, поэтому просто столпились у
  двери, пока Делакруа жарился ("Теперь я жарюсь, - говорил старый Тут,
  когда мы готовились к казни Арлена Биттербака. - Я поджаренный индюк!"),
  а гром все гремел, и дождь лил как из ведра.
   В какой-то момент я вспомнил о враче и поискал его. Он был на месте,
  но лежал, скрючившись, на полу около своего черного чемоданчика. Он был
  в обмороке.
   Ко мне подошел Брут и стал рядом, держа наготове огнетушитель.
   - Не сейчас, - сказал я.
   - Я знаю.
   Мы поискали глазами Перси и увидели, что он стоит прямо за спиной
  Спарки, застывший, с вытаращенными глазами, прикусив фалангу пальца.
   Потом наконец