и поведал ей все, что она хотела услышать.
  Где-то на половине рассказа я вдруг неожиданно разрыдался. Мне было
  стыдно, но не очень, ведь рядом была Дженис, а она никогда не упрекала
  меня за то, что я иногда вел себя не так, как подобает мужчине... Не
  так, как, полагал, должен себя вести. Если у мужчины хорошая жена, он
  счастливейшее из созданий Божьих, а если такой жены нет, мне его жаль,
  единственное утешение состоит в том, что он не знает, сколь жалка такая
  жизнь. Я плакал, а она прижимала мою голову к своей груди, когда же моя
  буря улеглась, мне стало чуть-чуть лучше. И, наверное, именно тогда
  впервые моя мысль стала отчетливой. Не о ботинке, нет. Она имела к нему
  некоторое отношение, но иное. Именно тогда я вдруг ясно осознал: при
  всем несходстве пола, цвета кожи и габаритов у Джона Коффи и у Мелинды
  Мурс были одинаковые глаза: несчастные, печальные и нездешние. Умирающие
  глаза.
   - Пойдем спать, - сказала жена наконец. - Пойдем со мной, Пол.
   И мы пошли и занимались любовью, а потом она заснула. А я лежал,
  глядя на серп луны и прислушиваясь к потрескиванию стен: они остывали и
  сжимались, сменяя лето на осень. Лежал и думал о Джоне Коффи, о том, как
  он говорил, что помог. "Я помог мышонку Дэла. Я помог Мистеру Джинглзу.
  Он цирковая мышь". Конечно. И, может быть, думал я, мы все - цирковые
  мыши, бегающие туда-сюда, имеющие лишь слабое представление о том, что
  Бог и Дух святой смотрят сверху в наши бакелитовые дома