слюдяные
  окошечки.
   Я задремал, когда начало светать, и проспал часа два или три, я спал
  так, как теперь все время сплю в Джорджии Пайнз и как редко бывало тогда
  короткими отрывками. Я засыпал, думая о церквях моей юности. Их названия
  менялись в зависимости от пристрастий матушки и ее сестер, но все они
  были как одна - Первая Церковь в Бэквудзе молитвы "Отче наш, сущий на
  Небесах". В тени ее квадратной колокольни понятие расплаты
  присутствовало постоянно, как удары колокола, созывающего верующих на
  молитву. Только Бог может прощать грехи и прощает их, смывая
  предсмертной кровью своего распятого Сына, но это не снимает с его детей
  обязанности каяться в этих грехах (и даже в простых ошибках и
  заблуждениях) при первой возможности. Расплата была мощной, как замок на
  двери, закрывающей прошлое.
   Я заснул, думая о расплате, Эдуаре Делакруа, скачущем на молнии, о
  Мелинде Муре и моем громадном парне с бесконечно плачущими глазами.
  Мысли сложились в сон. В этом сне Джон Коффи сидел на берегу реки и
  издавал свои нечленораздельные идиотские горестные вопли под утренним
  летним небом, а на другом берегу товарный поезд нескончаемой лентой
  мчался по высокому арочному мосту в Трапингус. На каждой руке
  чернокожего лежало тело обнаженной белокурой девочки. Его кулаки, как
  огромные коричневые камни, были сжаты. Вокруг него стрекотали сверчки и
  вились мошки, день наполнялся жарой. Во сне я подошел